INTERVIEW Аида Жунусова 28 февраля, 2019 17:00

Сауле Сулейменова и ее целлофановое искусство

Сауле Сулейменова и ее целлофановое искусство
Фото: Диас Азимжанов
Ее исключили из художественной школы, а она стала известным живописцем. Ее пытались загнать в рамки, а она врывалась на советские выставки с провокационными картинами. Феноменальное сочетание безумства и гениальности, нежной чувствительности и мужской стойкости, верности традициям и любви к современности — всё это про казахстанскую художницу с безупречным вкусом Сауле Сулейменову. В ее мастерской мы поговорили о декабрьских событиях 1986 года, о современном искусстве и об «уятменах», пугающихся картин с обнаженными телами.

Стилистика речи героини сохранена.

Искусство не может быть о чём-то. Оно может лишь затрагивать что-то. В первую очередь искусство живет во мне, а уже потом проявляется в моих картинах.

Сауле Сулейменова родилась в 1970 году в Алма-Ате в семье известного архитектора Тимура Сулейменова и этномузыковеда Саиды Елемановой. В школьные годы Сауле с трудом удавалось соответствовать образу послушной школьницы. 

— Мои родители разошлись, когда мне было четыре, — рассказывает она. — Мне приходилось врать про подружек, чтобы бежать к отцу на работу. В подвальчике Союза дизайнеров было тепло, душевно. Я безумно его любила.


Сауле Сулейменова
Сауле Сулейменова

— В 1980-х моя заботливая мама решила отдать меня в художественную школу. Ничего не получилось. Мне было скучно. Я часто прогуливала уроки. В поисках вдохновения ездила от одной трамвайной остановки до другой. За это меня исключили в третьем классе. Учитель сказал мне: «С таким отношением ты никогда не станешь художником». Я гордо ему возразила и ушла.


Выставка «Хлеб и розы: Четыре поколения женщин-художниц в Казахстане». Skyline, триптих, 2017 г.
Выставка «Хлеб и розы: Четыре поколения женщин-художниц в Казахстане». Skyline, триптих, 2017 г.

— В подростковом возрасте мне и вовсе снесло крышу. Начались естественные для многих девушек травмы, связанные с любовью: брошенность, разочарование в своих идеалах. Тогда во мне что-то щелкнуло. Мне было больно. Я не могла ни сидеть, ни есть, ни лежать. И тогда я начала безостановочно рисовать. Живопись меня излечила. Как и лечит до сих пор.

— В 20 лет я решила побриться налысо. Мама плакала, она была уверена, что жизненная сила — в волосах. Я одевалась только в комиссионках и успела побыть панком. Всё это было лишь художественным жестом, не больше.

В 1986 году Сауле приняла участие в декабрьских событиях, хотя на тот момент ей было всего 16 лет. 16 декабря ее мама, на тот момент декан консерватории, встала перед дверью и отказалась пускать дочь в школу. Но на следующий день молодая художница соврала про «невероятно важнейший урок» и сбежала из дома.

— Перед этим всю ночь я писала стихи. Помню перевернутый автобус, на который я залезла и начала кричать:

«Казахи глаза откроют.

Мы выдержим боль и смерть

Мы станем великой стеною.

Мы станем едины теперь!»


«Желтоқсан. Подъем казахской молодежи, 1986 г.» — картина, изображающая декабрьские события 1986 года в Алма-Ате
«Желтоқсан. Подъем казахской молодежи, 1986 г.» — картина, изображающая декабрьские события 1986 года в Алма-Ате

— Помню, как все кричали на меня: «Почему на русском читаешь?!» Пожилая женщина кинулась меня защищать: «Какая разница? Главное, что про свободу!» Помню окровавленных мужчин, избитых девушек, которых хватали за косы и тащили. Я пришла туда одна. Познакомилась с ребятами-боксерами, которые меня оттащили в раздевалку, чтобы спрятать под какие-то ящики. Дружинники ломали двери. Я тряслась от страха.

— Помню, как притарталась домой глубокой ночью. Моя мама за ту ночь поседела. Но я отделалась мягко: в школе родителей вызвали к директору и долго отчитывали. Неприятные беседы ждали их и на работе. В то время как некоторых моих друзей отчислили из университета или вовсе посадили в тюрьму. Многие в те дни ушли из жизни…

В советское время значиться художниками могли лишь те, кто являлись членами Союза художников. Сауле же приходилось выпрашивать кисти и инструменты для рисования, потому что всем подряд их не продавали. С началом перестройки во второй половине 1980-х годов ситуация изменилась. Тогда впервые был объявлена республиканская выставка, в которой могли участвовать все желающие. Правда, она была посвящена 70-летию Октябрьской социалистической революции.

— Я принесла на эту выставку свою картину под названием «Шлюха». Там была изображена женщина, будто Мария Магдалина на коленях в абстрактно-экспрессивной манере. Мои друзья принесли две картины: «Та, у которой нет детей» и «Негры ночью идут в джунглях». Наши работы, конечно, не взяли. И тогда мы пришли в кабинет к предстателю выставочного комитета Амандосу Аканаеву и оставили интересную записку:

«Дядя Аканаев, вы нас доканали!

Все равно работы наши выставочный зал украсят.

Мы возьмем по молотку и привесим к потолку.

Нам не надо разрешения, перетерпим все решения!»

В 1996 году Сауле окончила архитектурный факультет КазГАСА. Спустя два года вступила в Союз художников Казахстана. Ее картины отобраны и включены в публичные и личные коллекции по всему миру. Они побывали в галереях Казахстана, Лондона, США, Италии, России. Главная изюминка Сауле Сулейменовой — из пластиковых пакетов.

VOXВаши картины невероятно реалистичны. Вы используете архивные фотографии?

— Для меня картина — это художественное исследование. Когда обращаешься к воспоминаниям, можно ошибиться, но так никогда не случится, если обращаешься к документам. В прошлом году я представила свою новую серию «Остаточная память». Это самый свежий проект. Все работы этого проекта сделаны на основе реальных фотографий. Картины посвящены декабрьским событиям 1986 года, голоду 1930-х годов и сталинским лагерям. Думаю, что картин «Желтоқсан» больше не будет. Это слишком болезненно для Казахстана…


«Ашаршылық/голод, 1932 год: Массовый исход казахского народа во время голода 1932 года»
«Ашаршылық/голод, 1932 год: Массовый исход казахского народа во время голода 1932 года»

VOXКак понимать название проекта «Остаточная память»?

— Нет человека в Казахстане, который каким-то образом не был бы связан с репрессиями или с голодом. Эта память заложена в наших генах. Она осталась у нас в виде редких обрывочных фотодокументов. Остаточная память поможет нам понять, что мы из себя представляем и для чего живем.

В серии картин нет ни одного художественного материала, только пакеты. И это тоже символично. Пакеты — остатки нашей жизнедеятельности. Как бы мы ни пытались избавиться от целлофана и полиэтилена, он никуда не денется, останется на земле. Так же и с памятью: мы никогда не сможем вычеркнуть прошлое столетие.


Куаныш Базаргалиев, «Пешка», 2016 г.
Куаныш Базаргалиев, «Пешка», 2016 г.

VOX: Как пришла идея работать с пакетами вместо красок?

— Я выложила букет цветов на полу из пакетов и нашла это интересным... Отправила своему мужу (художник Куаныш Базаргалиев — прим. авт.), он удивился, спросил, как я нашла краски в Астане. Тогда я решила использовать пакеты для картин. Но не знала, как фиксировать их между собой. Перепробовала кучу разных клеев. И только спустя год я разработала технику: стала использовать горячий пистолет и склеивать пакеты силиконовой палочкой. Самый первый большой проект из пакетов назывался «Келин» (24 м2). Мы представили его в 2015 году.


«Семья Абая. Мәдени құндылығы жоқ», живопись на фотографии
«Семья Абая. Мәдени құндылығы жоқ», живопись на фотографии

— До этого я пробовала рисовать на газетах. Десять лет фотографировала разные поверхности и соединяла современные фотографии с живописью людей, которых находила в архивных фотографиях XIX–XX веков. Этот проект назывался «Казахская хроника».

VOXВ прошлом году вы приняли участие в неделе гендерного равенства FemAgora. Приходилось ли вам сталкиваться с ущемлением женских прав?

— Я обожала своего отца... Я помню его мужскую снисходительность по отношению к женщинам-художникам. Для их поколения мужчины и женщины никогда не были на равных в творчестве, только потому, что я женщина. Он, как любящий отец, собирал все газетные вырезки обо мне и однажды заявил: «В наше время женщины были женами, любовницами, но никак не соратницами». В то время движение под названием «феминизм» было под исключительно негативной коннотацией, но мне всегда хотелось доказать отцу, что я чего-то стою наравне с мужчинами-художниками.


Картина «Келин-2», выставленная на фестивале гендерного равенства «ФемАгора» в 2017 году
Картина «Келин-2», выставленная на фестивале гендерного равенства «ФемАгора» в 2017 году

VOXКстати, на представленной картине «Келин» изображены обнаженная девушка и девушка в национальной одежде. На вас не набежали «уятмены»?

— Конечно! От них никуда не денешься. Я не думаю, что «уятмены» могут быть угрозой моему творчеству. «Уят» — это не про то, что стыдно грудь обнажать, а про то, что стыдно воровать, обманывать и убивать. А эта работа — «Келин» — про две женские сущности: и та, и другая — женщины, но в разных состояниях. Кстати, обнаженную женщину я сфотографировала в Лондоне под мостом Ватерлоо. А «Келин», которая рядом с ней, нашлась в архивных документах.

— Мы зря ругаемся на наших «уятменов». Это еще ничего, они еще безобидные... В Абу-Даби я показывала свои картины из серии «Остаточная память» на культурном саммите. Меня и вовсе попросили убрать работы и пригрозили выдворить меня из страны, если я этого не сделаю. Они посчитали, что я нарушаю закон. Тем не менее, мои картины успели посмотреть сотни людей.

VOXА что касается восприятия европейского зрителя, есть ли какой-то ключ к его сердцу?

— Иногда я ловлю прекрасный момент, когда понимаю, что мое искусство откликается в сердцах других людей и это чувствуется. Не важно, кто это — немец, русский или казах. Человек смотрит на работу и чувствует нечто важное. А я чувствую кайф. Однако европейский зритель понимает, что искусство — это попытка понять себя. Они знают, что в мире идет тенденция осознания себя.


В мастерской Сауле Сулейменовой
В мастерской Сауле Сулейменовой

— Кстати, уже давно я рассказываю о «деколониальном повороте». Это непростое философское направление, когда человек пытается разобраться, кто он есть на самом деле. Человек пытается найти, как бы распаковать свою собственную идентичность без навязывания социумом сверху. И это здорово.


В мастерской Сауле Сулейменовой
В мастерской Сауле Сулейменовой

VOXПоговорим о финансах. В других странах крупнейшие аукционные дома ежегодно доказывают рентабельность предметов искусства. Их доход превышает миллиарды долларов. А у нас, если картину купили за сто тысяч тенге, это удивительно. 

— Нужно понять, что это законы развитого арт-рынка. У нас он тоже есть, просто он не так развит. Развит только в Астане и Алмате, чего не скажешь о других городах. Там есть галереи. Хотя и им трудно выжить за счет продаж работ. Для поддержания существования искусства в стране нужна поддержка бизнеса и развитая система меценатства.

Но коммерческий успех художника — далеко не всегда показатель художественной ценности. Есть плохие художники, которые продают картины за большие деньги, и есть потрясающие художники, у которых не покупают работы. Иногда нужно время, чтобы оценить масштаб художника, но, главное, надо понять, что современное искусство — это совесть общества. Если ты имеешь дело с искусством, то должен понимать, что нужно будет много вкладывать. Будет ли результат? Это большой вопрос.

Есть плохие художники, которые продают картины за большие деньги, и есть шикарные художники, у которых не покупают работы. Если ты имеешь дело с искусством, то должен понимать, что нужно будет много вкладывать. Будет ли результат? Это большой вопрос.


Переплетение прошлого и настоящего в картинах Сауле Сулейменовой
Переплетение прошлого и настоящего в картинах Сауле Сулейменовой

— Еще одна важная проблема: художники сейчас совершенно не защищены. Недавно один алматинский ресторан своевольно распечатал мои работы. Просто скачали из Facebook и повесили на стены. Между прочим, работы достаточно известные и практически все уже проданы и находятся в частных коллекциях. А они еще рекламу с ними выставили в социальные сети. Это ущемление авторских прав, и мы сейчас начинаем наконец-то это понимать и бороться.

VOXЧто бы вы хотели пожелать будущим художникам в этих условиях, кроме как творить и творить?

— Я считаю, что самое важное — это выдавить из себя КарЛАГ. Как было у Чехова: «Мы должны выдавить из себя раба». Мы должны выдавливать из себя все страхи. Если мы сами не будем бороться за себя, никто за нас не поборется.

Поделись
Аида Жунусова