VOX POPULI Святослав Антонов 28 января, 2016 12:00

Ольга Батурина, искусствовед: «Деньги не могут быть индикатором шедевра»

Ольга Батурина, искусствовед: «Деньги не могут быть индикатором шедевра»
Фото: Мухтар Жиренов
Есть ли в Казахстане современное искусство? Что мешает нашим художникам быть востребованными у себя в стране? Когда в музей Кастеева будут такие же очереди, как в Третьяковку на Серова? Мы решили спросить об этом у известного казахстанского искусствоведа, преподавателя Академии искусств Ольги Батуриной.

Ольга Батурина
Ольга Батурина

Мы встретились с Ольгой Владимировной на ее территории, в галерее SPACE Multimedia, где она регулярно читает лекции по истории мирового искусства.

VOX: Ольга Владимировна, для начала хотел бы спросить у вас, есть ли сейчас в Казахстане действительно яркие и интересные современные художники? И если они есть, почему неизвестны широкой публике?

— Современный художник — понятие достаточно широкое. Это художник, работающий в новых формах? Или живописцы из числа наших современников? В каком-то смысле Кастеев и Шарденов — также современные художники, так как жили в XX веке. Если говорить конкретно о художниках, работающих в жанрах contemporary art, или современного искусства, то здесь дела казахстанских художников обстоят не так уж и плохо. У нас есть такая площадка, как ARTBAT FEST. В прошлом году появился проект Art Point — культурное пространство, где каждый абсолютно бесплатно мог проявить себя. Искусство у нас сейчас начало выходить за пределы музеев, на улицы.

Зарождению в Казахстане современного искусства способствовало появление в конце 90-х годов Центра современного искусства Сороса, просуществовавшего до 2010 года. Художники, которые в те годы получили признание благодаря его деятельности, до сих пор успешно создают свои работы. К сожалению, зачастую они действительно более известны за рубежом, чем у нас. Это такие художники, как Саид Атабеков, Ербосын Мельдибеков, Рустам Хальфин, покойный Молдакул Нарымбетов. Есть и представители молодежи, такие как Алексей Шиндин. Они творят в формах перфомансов и инсталляций. Я хорошо помню перфоманс Саида Атабекова. Человек в костюме дервиша шел по степи на фоне электрических столбов с виолончелью за спиной. Это яркий образ столкновения двух культур — востока и запада. Этой же теме была посвящена работа Молдакула Нарымбетова, выставленная в галерее «Тенгри-Умай». Это был остов от рояля, на который художник натянул кожу, превратив его в бубен. Каждый посетитель выставки мог ударить в этот инструмент. В 2000 году на первом фестивале современного искусства Ербосын Мельдибеков представил инсталляцию «Памятник героя». Как известно, большинство подобных скульптур у нас конные. Художник обыграл этот момент, установив вместо скульптуры четыре конских копыта. В общем, у наших художников было много интересных и удачных работ.

... могу сказать, что основная проблема заключается в том, что государство не поддерживало и не будет поддерживать contemporary art. Это искусство, свободное от ограничений, и оно слишком независимо для государства.

VOX: Почему же тогда, как вы говорите, этих художников больше ценят за рубежом, чем на родине?

— Современное искусство пришло к нам относительно недавно. Все началось с двух выставок в конце 80-х – начале 90-х. Сначала сюда привезли репродукции картин Сальвадора Дали. Их выставляли в Вознесенском соборе, где тогда располагался музей. Затем в 92-м в Музее искусств имени Кастеева выставляли Энди Уорхола. Это произвело тогда на общество большое впечатление. В те годы возникла группа «Зеленый треугольник». Многие художники, входившие в нее, известны до сих пор.

Возвращаясь к вопросу, могу сказать, что основная проблема заключается в том, что государство не поддерживало и не будет поддерживать contemporary art. Это искусство, свободное от ограничений, и оно слишком независимо для государства. Это инакомыслие, которым невозможно управлять. В отличие от конъюнктурных работ оно давит на болевые точки общества. В этом оно схоже с партизанским кино, которое снимают Эмир Байгазин и Адильхан Ержанов. Этих режиссеров невозможно заставить творить по заказу. Подобное искусство могут поддерживать частные, независимые фонды, которых у нас не так много. Его сложно продать, хотя в мире современное искусство ценится весьма дорого. К примеру, есть такая художница Эмин Трейси. В конце 90-х она представила инсталляцию «Моя кровать». Это была обычная неубранная, грязная кровать, вокруг которой был разбросан всякий мусор и ее личные вещи. Автор сказала, что это символ ее дисперсии. В итоге инсталляция была продана за 50 тысяч долларов.

Со времени Советского союза информационное пространство стало более свободным, художники уже могут открыто заявить о себе, но арт-рынок у нас практически не развит. Рыночные отношения в нашей стране появились не так давно, а арт-рынок — один из самых сложных, хотя по уровню доходов он уже приближается к нефтяному.

VOX: А как в Казахстане обстоят дела с более традиционными видами изобразительного искусства, такими как живопись?

— Есть большая когорта художников, которые начали работать во времена перестройки и в начале 90-х, и из-за этого остались не столь известными. Однако лучшее, что было создано в нашей живописи в конце прошлого века, на мой взгляд, создали именно они. Это такие художники, как Андрей Нода, Хайруллин, Бахыт Бапишев, Шамиль Гулиев, Галым Маданов. Они преобразуют пространство живописи, наполняя его новыми символами. Мне кажется, основное отличие большого искусства от салонного заключается в наличии в произведении сверхзадачи. Однако публике иногда нужно и искусство попроще, более доступное для понимания.

VOX: Среди казахстанских художников есть те, кто получил международное признание?

— Конечно, достаточно известны Елена и Виктор Воробьевы, Ербосын Мельдибеков, Саид Атабеков. Их работы принимали участие в Венецианском биеннале и других известных мировых фестивалях искусства. Казахстанский художник, работающий в жанре сюрреализма, Ерболат Толепбай получил награду Ордена Почетного легиона, которой в свое время был удостоен Клод Моне. Работы казахстанских художников приобретаются и выставляются известными музеями по всему миру. Конечно, их не увидишь в Лувре, но там нет и современных французских художников. Наше искусство не провинциально, и мы можем на равных принимать участие в художественном процессе. В казахстанском искусстве бурлит жизнь, и это радует. Правда, стоит оговориться, что это происходит не благодаря удачным обстоятельствам, а скорее вопреки им. Государство практически ничего для этого не делает.


Галерея SPACE Multimedia
Галерея SPACE Multimedia

VOX: Как вы думаете, будут ли когда-нибудь работы казахстанских авторов выставлены на продажу на Sotheby's и других мировых аукционов?

— Надо понимать, что аукционы — это больше бизнес. Туда попадают не самые лучшие работы, но самые раскрученные. Большую роль играет пиар и биография самого художника.

VOX: Хорошо, что вы затронули эту тему. Расскажите о роли пиара и продвижения в современном искусстве. Возможно, нашим художникам как раз тоже не хватает пиара?

— Роль продвижения в искусстве сейчас огромна. Это идет со временем футуристов и дадаистов, которые создавали свои работы наспех, небрежно, но большое внимание уделяли тому, как преподнести их публике. Как правило, это происходило при большом стечении СМИ и пиар-поддержке. Можно сказать, что это неотделимая часть современности. В эпоху интернета, если что-то не зафиксировано, то это не произошло. Любое, даже незначительное событие может стать известным, если его растиражируют. Наступила эпоха симулякров — образов, не имеющих прототипов в реальном мире.

На западе на арт-рынке главенствуют фигуры, которых называют кураторами или продюсерами. Они придумывают биографию художника, занимаются мифологизацией его образа и разрабатывают методы его пиара. У нас в институтах даже не готовят таких специалистов. Мы ежегодно выпускаем пятьдесят художников и ни одного арт-менеджера. Творец, выйдя за ворота Академии искусств, оказывается в свободном плавании. Хорошо, если он сам обладает качествами, помогающими ему продвинуть свои работы. В противном случае он становится дизайнером или находит другую профессию, уходя из искусства.

Нет произведений искусства, которые бы создавались не по заказу. Даже греческие скульпторы Пракситель и Мирон ваяли по заказу. Совсем не связано с деньгами было только первобытное искусство.

VOX: Так вы говорите, что у нас нет арт-рынка? Люди не хотят приобретать искусство?

— У нас существует около 20 галерей, но все они независимы, и им достаточно тяжело выживать. У нас в законодательстве нет никаких преференций, связанных с покупками предметов искусства. Нет закона о меценатстве или чего-нибудь подобного. Как только они появятся, думаю, предметы искусства будут покупать, так как они станут выгодным вложением. Не могу сказать, что интерес к приобретению утрачен вовсе. Когда идешь по Арбату, всегда можно увидеть художников, и, думаю, они на что-то живут. Значит, это искусство востребовано. Люди постепенно приходят к мысли, что, возможно, лучше купить в подарок пусть небольшую, но картину. Это первые шаги любви к искусству. Нельзя сказать, что Музей Кастеева стоит пустой. Однако существует парадокс, когда искусство переходит из пространства музеев в торговые центры. Поначалу для меня это было шоком, но позже я поняла, что в этом есть определенная тенденция. Торговые центры — это притягательное пространство, где звучит музыка, вкусно пахнет и каждый может найти занятие себе по душе. Такое место отлично подходит в качестве галерейного пространства. Искусство делает шаг к зрителю. Это примета нашего времени.


Выставка Сальвадора Дали
Выставка Сальвадора Дали

... Джефф Кунс говорит: «Все, что продается — это искусство». Довольно циничное высказывание, но очень верное для нашего времени.

VOX: Деньги сейчас играют большую роль в искусстве?

— В нашей жизни деньги играют большую роль. Они стали своеобразным механизмом справедливого регулирования твоих способностей. Однако о справедливости такого регулирования можно поспорить. Если говорить глобально, из 7 миллиардов людей на Земле только 1 миллиард живет достойно. Остальные находятся за пределами нищеты. 1% населения владеет половиной всех финансов. Если говорить в применении к искусству, то оно всегда находилось рядом с деньгами. Нет произведений искусства, которые бы создавались не по заказу. Даже греческие скульпторы Пракситель и Мирон ваяли по заказу. Совсем не связано с деньгами было только первобытное искусство. В остальные времена оно финансировалось властью или религией. В эпоху Ренессанса появился институт меценатства. Богатые семьи, такие как Медичи, Бранкаччи, Гонзага осознали, что художники могут увеличивать их славу. Без Медичи не было бы и Боттичелли. В наше циничное время просто был сорван некий романтический флер. Произошло расчеловечение культуры. После ужасных событий XX века, двух мировых войн и массового уничтожения людей идеалы гуманизма были серьезно подорваны. Это отразилось и на искусстве.

Большую роль в формировании этого расчеловеченного искусства сыграли аукционы. Вы знаете, что два самых дорогих из ныне живущих художников сейчас — это Дэмьен Херст и Джефф Кунс? Джефф Кунс создает свои работы из банальных вещей. Он увеличивает бытовые и невзрачные фигурки до размеров 12 метров. Это величественная, многомерная и украшенная стразиками пошлость. Дэмьен Херст известен своими инсталляциями, представляющими из себя трупы животных в формальдегиде. Среди прочих работ есть даже труп коровы с вывернутыми внутренностями, в которых копошатся личинки. Инсталляции обоих художников — это проекты, над которыми работают целые команды людей. Это шокирует? Да, но художник зарабатывает на этом большие деньги. На Кунса и Херста работают большие команды людей. Это проект, игра и торговля. Это пиар, где нет миссии, а единственной задачей остается продажа. Что хорошо продается, считается качественным. Деньги не могут быть индикатором шедевра, однако в наше время, когда в современном искусстве в результате экспериментов были стерты все границы, стало сложно разобраться, что есть искусство. Нужен какой-то критерий, чтобы понять это. Отвечая на этот вопрос, Джефф Кунс говорит: «Все, что продается — это искусство». Довольно циничное высказывание, но очень верное для нашего времени.

Раз нет границы между искусством и не искусством, то должен существовать некий экспертный институт, который определяет, что является ценным, а что нет. Это что-то на грани религии или шаманизма, когда один жрец объявляет истину.

VOX: Современные формы творчества, такие как инсталляции и перфомансы, зачастую даже не оставляют после себя следов. Можно ли воспринимать их как искусство?

— Не так давно в соцсетях у одного из своих подписчиков, который любит гулять по нашим горам, я прочитала один пост. Он возмущался, как ему показалось, кучей мусора, оставшейся в месте, где он гулял, после фестиваля «Восьмая река», на котором собрались многие наши художники. От перфомансов, как правило, остается только видеозапись. После создания инсталляции зачастую не остается вообще ничего. Я помню, как к нам приезжала канадская художница, которая по всему миру создает образы городов. В рамках перфоманса она сделала яблоко из бетона, как образ Алматы. После того как она уехала, мы не знали, куда деть это яблоко, так как оно не представляло из себя художественной ценности вне творческого высказывания его автора. Еще одним подобным примером может быть работа нашего художника Рустама Хальфина. В рамках проекта «Глиняный человек» он однажды создал человеческую фигуру из глины размером в три этажа. Когда проект кончился, от фигуры осталась только куча земли. Ты не поймешь, что это искусство, пока тебе не укажет на это эксперт.

Я долго думала, можно ли считать подобные перфомансы и акции искусством. К примеру, в России есть такой художник — Петр Павленский. Возможно, вы слышали, как он зашивал себе рот, прибивал себя гвоздем к брусчатке Красной площади и поджигал дверь здания ФСБ. Его акции ужасающие и по степени неприятности шокирующие. У меня долго менялось отношение к нему. Сначала я воспринимала его действия как политический проект и считала, что в нем немного от искусства. Однако позже, узнав, к примеру, о таких движениях, как венский акционизм, я поняла, что это все-таки искусство. Дело в том, что этот художник очень независим, им невозможно управлять. Он выражает свое внутреннее состояние. Думаю, такое искусство является отражением нашего времени дегуманизации общества, когда комфорт подменил все прочие ценности. Такая агрессия художников стала ответом на это. Искусство всегда отражение времени.

VOX: Вы, наверное, слышали шутки про современное искусство, когда говорят, что сейчас табличку на двери в музее или мусорный бак можно принять за экспонат. Что сейчас является критерием определения ценности искусства?

— Это такая стратегия. Раз нет границы между искусством и не искусством, то должен существовать некий экспертный институт, который определяет, что является ценным, а что нет. Это что-то на грани религии или шаманизма, когда один жрец объявляет истину. Это продуманная политика. Парадоксально, но художники contemporary art оказываются успешнее, чем работающие с холстом и краской. Это не потому, что они лучше, чем традиционные живописцы. Просто их работы укладываются в рыночную стратегию. Это шоу, своеобразный аттракцион. Я думаю, время расставит все по своим местам, и мы поймем, было это искусством или нет. Кстати, сейчас в мире и даже в нашем тесном кругу казахстанских искусствоведов существует лобби contemporary art. Попробуйте только сказать, что contemporary art — это не искусство. Вас заклеймят позором и назовут ретроградом. Хотя, вроде бы, это явление либерального мира, и по своей идеологии оно должно стремиться к свободе, открытости. Однако именно среди либеральных критиков я встречала максимальное неприятие и агрессивное отношение к альтернативной точке зрения, когда я говорила, что это профанация, и не все здесь такое уж настоящее.

VOX: Так можно ли кучу мусора, выставленную в музее, назвать искусством?

— Вы даже не представляете, какое количество творческих проектов в современном искусстве связано с понятием «дерьмо». Достаточно только набрать это слово в интернете, и вы удивитесь. Первую такую работу выставил, кажется, Пьеро Мандзони. Он запечатал свои фекалии в консервные баночки и сказал не открывать их. Ни одна из них до сих пор не открыта, и точно не известно, что там на самом деле, но недавно цена одной такой баночки на аукционе достигла 100 тысяч евро. Есть подобная работа и у Джеффа Кунса, и она вставлена в одном из парков Гонконга. Кстати, самые известные работы того же Кунса — это скульптуры из металла, сделанные в виде фигур из надувных шариков. Это некий китч на высокое. Искусство уже осветило все запретные темы, вышло за все границы. Художники уже превращают в предмет искусства собственное тело, истязая его. Это как в римской империи, когда в поисках физических удовольствий аристократы перепробовали все. Один из императоров в итоге воскликнул: «Отдам полстраны тому, кто найдет удовольствие, которое я не пережил». Это тупиковый путь. Думаю, в дальнейшем искусство ждут перемены, и художники будут искать новое в пространстве души, а не в формах подачи.

VOX: Вы являетесь преподавателем Академии искусств имени Жургенова. Наблюдается ли среди казахстанской молодежи, которая поступает к вам в Академию, желание творить и стать настоящими художниками?

— Да, и такое желание среди молодежи велико. На такие специальности, как скульптура, живопись и графика, у нас ежегодно конкурс по два человека на место. То есть количество желающих поступить превышает наши возможности в два раза. Отчасти это связано и с тем, что у нас больше грантов, чем в других вузах. Молодежь хочет обучиться в Академии основам мастерства, чтобы затем, возможно, творить в направлениях современного искусства. Достаточно вспомнить наших известных выпускников, таких как Канат Ибрагимов, который прославился перфомансом с овцой, или Бахыт Бубиканова, всегда создающая интересные инсталляции. Тяга к творчеству есть внутри каждого из нас. Мы начинаем рисовать раньше, чем писать и даже говорить. Сейчас я наблюдаю рост интереса к искусству. На мои лекции по истории искусства приходит много взрослых людей.

Можно привезти сюда любой шедевр, однако никто не хочет в это вкладываться. У музеев отсутствуют излишки средств, а у государства, кажется, даже нет такой задачи.

VOX: Кстати, о ваших лекциях. Насколько я знаю, они вышли за рамки Академии, и вы проводите их сейчас в галерее Multimedia SPACE, где их может посетить любой желающий. Сколько человек приходит на ваши лекции, и с чем связан такой интерес?

— Интерес в нашем обществе к искусству действительно растет. Люди, вместо того чтобы тратить деньги на кино и попкорн, идут на выставки и посещают лекции. Я уже год провожу свои лекции, и у меня образовалась постоянная группа — это человек 10, но разово на лекции приходят до 30–50 человек. В основном это взрослые люди, которые пришли созерцать, и у них есть свое мнение. С ними интересно обсуждать искусство. Вместо того чтобы потратить деньги и время на рестораны, они уделяют его искусству.

VOX: Если это так, то меня удивляет, почему к нам практически не привозят выставки известных мировых художников или хотя бы их отдельные работы.

— Последняя такая выставка называлась «Жемчужины Франции», когда в музей Кастеева привезли экспонаты из 30 французских музеев, включая Лувр. Пусть это не были работы первой величины, но выставка имела очень большой успех у наших посетителей. Чтобы организовать подобную выставку, требуются большие деньги, и наши музеи ими просто не обладают. Это расходы на перевозку, страховку, размещение и охрану предметов искусства. Когда в Астане открывали Национальный музей, рассматривалась возможность проведения там какой-то знаковой выставки. Я тогда объездила известные российские музеи, и многие из них изъявили желание привезти свои коллекции в Алматы. Можно привезти сюда любой шедевр, однако никто не хочет в это вкладываться. У музеев отсутствуют излишки средств, а у государства, кажется, даже нет такой задачи.

VOX: Может быть, тогда можно было бы сделать музей репродукций известных мировых произведений искусства, чтобы их можно было увидеть, не выезжая за пределы Казахстана?

— Я только сейчас хотела ответить вам, что копии — это всегда суррогат, но тут же вспомнила, как создавался Музей изобразительных искусств имени А. С. Пушкина в Москве. Он изначально был задуман как музей для московских студентов, чтобы они имели возможность своими глазами увидеть колонны Парфенона, греческие статуи и другие предметы мирового искусства. Уже позже там появились и подлинники. Даже создание музея копий требует больших средств, так как изготовление хорошей репродукции или копии статуи стоит недешево. Я думаю, в этом плане интересен мультимедийный формат, как в галерее Multimedia SPACE в ТРЦ Dostyk Plaza. Эта галерея не претендует на статус музея, однако она выполняет свою миссию — развивать, развлекая.

VOX: Вы, наверное, слышали про выставку Валентина Серова в Третьяковской галерее, которая вызвала необычный ажиотаж у жителей Москвы. На входе выстраивались огромные очереди, люди буквально ломали двери, а спасатели были вынуждены организовать на улицах полевые кухни. Как думаете, возможен ли такой же ажиотаж вокруг художественной выставки у нас?

— Интересно, что Серов был выставлен там в течение нескольких месяцев, но народ массово пошел туда в последние недели выставки. Такие же очереди собираются в Третьяковке, когда проводят Ночь в музее. Думаю, если бы к нам привезли работы какого-нибудь известного художника — да даже того же Серова, — очереди были бы не меньше, чем в Москве. Кстати, я помню, как и у нас не так давно выстраивалась очередь в музей. Это была выставка Никаса Сафронова. Я не считаю его художником, его работы — это пошлость, однако интерес у публики они вызвали.

VOX: А может ли такой же ажиотаж когда-нибудь вызвать казахстанское искусство?

— Думаю, да, тут все зависит от правильной подачи. Так, например, на аукционе «Сотбис» большой интерес вызвала закрытая выставка казахстанских художников. Там был очень грамотный пиар. Ее организовал Нурлан Смагулов. Он привез в Лондон самые знаковые произведения казахстанского искусства XX века — например, «Ловлю лошади» Молдахмета Кенбаева. Сам факт того, что выставка была закрытой, уже подогрел к ней внимание. Кроме этого, организаторы хорошо заявили о ней. В итоге западные зрители весьма хорошо оценили наше искусство XX века. Как я уже говорила, нам недостает фигур арт-менеджеров, чтобы проводить подобные выставки.

VOX: Последний вопрос касается вашей работы. Насколько у нас востребована профессия искусствоведа, и можно ли сейчас обучиться ей?

— Конечно, в Академии искусств есть такая специальность, но учатся на ней не более пяти человек. Пожалуй, это сейчас одна из самых невостребованных профессий в нашей стране в сфере искусства. Если ты останешься чистым теоретиком, тебе будет тяжело реализоваться. Однако если приложить чуть-чуть труда и стать немного журналистом, немного лектором и немного пиар-менеджером, то вполне можно выжить. 

Поделись
Святослав Антонов
Святослав Антонов
Журналист, редактор раздела HISTORY
КОММЕНТАРИИ ()
Осталось символов: 1000