VOX POPULI Екатерина Лейман 11 апреля, 2016 12:00

И сердце вспомнит боль минувших лет...

И сердце вспомнит боль минувших лет...
Фото: Фото из личного архива
Эти истории стираются из памяти самих носителей… Уже не помня имен и дат, эти люди до сих пор чеканно называют свой номер, когда-то зазубренный на немецком языке. Узники фашистских лагерей... Их осталось совсем немного, но они несут такой груз прожитых лет, что едва ли один репортаж сможет вместить в себя все, что было услышано и записано на диктофон. 11 апреля — день освобождения узников немецких лагерей, поэтому сегодня мы хотим поведать вам истории тех, кто смог найти в себе силы вырваться из губительного плена.

Хотелось бы предупредить читателей: некоторые воспоминания обрывочны. Вместо фактов мы порой слышали тяжелое дыхание и видели слезы. Раны в сердцах тех, кто потерял своих близких, еще не зажили.


Отправляемся в первый дом. Там нас встречает голубоглазый малыш, правнук первых героев — Николая Степановича и Веры Филипповны Журавлевых. Они живут на окраине города, в тишине и спокойствии, а самое главное — под мирным небом.

Проходим вглубь дома. Навстречу идет высокий, статный Николай Степанович. Встречает, как будто мы внуки, приехавшие погостить. В зале нас уже ждет Вера Филипповна.

― Это моя красавица, мы с ней уже 63 года вместе, — ласково говорит дедушка.

9 мая Николаю Степановичу исполнится 90 лет, а Вера Филипповна отпразднует свой юбилей 26 апреля.


Николай Степанович Журавлев с сестрой
Николай Степанович Журавлев с сестрой

― Я родом из Ростовской области, из села Новопавловки. моя жена — с Украины. Только после женитьбы оба узнали, что побывали в лагерях.

История у меня такая. Не буду много говорить о том, как сильно мы страдали, нищенствовали. Наш отец был зажиточным, раскулаченным. У меня были сестра и брат. Беда постучалась к нам еще в 1940 году. Помню, как домой пришли. Бабушка плакала оттого, что забрали даже мед в горшочках. Отца арестовали, и мы стали абсолютно нищими. Через год переехали в Дебальцево (Донецкая область). Первое время жили в свинарнике. Об этом мне тоже не хочется говорить.

Нужно сказать, что я очень любил рисовать. Получалось это у меня весьма неплохо. Поступил на отделение живописи. Началась практика, и в один из дней нам сообщили, что началась война.

― Кровати, конечно, не было. Спали втроем на нарах. Когда мне исполнилось 14 лет, я впервые попал в Харьков, где увидел милиционера в белой форме. Заикаясь, спросил нужный мне адрес. С собой был деревянный чемодан с замком. Нужно сказать, что я очень любил рисовать. Получалось это у меня весьма неплохо. Поступил на отделение живописи. Началась практика, и в один из дней нам сообщили, что началась война.

― Начался дикий гул: бежал скот, горожане, заключенные. Послышались взрывы железнодорожного полотна. Из пулемета «Максим» начали обстрел, в город ворвались немцы. Выстрелы, гранаты… Немцы въезжали на мотоциклах и велосипедах. Переднюю часть нашего дома сразу же разбило взрывом. Отцовская кровать была изрешечена осколками. Тут к нам заносят соседа. Хотели сделать искусственное дыхание, но он лишь несколько раз выдохнул. Пуля попала ему прямо в сердце. Такой была первая встреча с немцами.

Зиму пережили кое-как. Запасов никаких не осталось, приходилось варить ботинки.

― Зиму пережили кое-как. Запасов никаких не осталось, приходилось варить ботинки. У меня была стрела, с которой я пытался охотиться на сусликов, чтобы хоть как-то прокормиться. Мы их варили. Со стороны Луганска слышались выстрелы, а на нашей улице стояла немецкая артиллерия. Пока ловил сусликов, надеялся, что в меня не попадут.

― Наступила весна. Старший брат был в армии, а всю оставшуюся молодежь погнали этапом в вагонах в село Сталино. Ехали через всю Украину. Кое-где останавливались, чтобы поесть. Затем поехали в Германию. Там я запомнил только горы… Когда нас привезли туда, стали сразу же делить: мужчин в одну сторону, женщин — в другую. После этого сестру я не видел. Нас раздели, отправили в парилку, проверили всю одежду. Затем погрузили в вагоны.

― Все, что было дальше — бараки и колючая проволока. Я работал в шахте. Чернота не отмывалась, даже слюна окрасилась в этот цвет. Фамилию заменили на порядковый номер — 2300. Кормили нас зеленой брюквой, хлеб давали на два дня. Люди пухли от такой пищи. Разумеется, о побеге тогда речи не было — лишнее движение стоило смерти. Нас ставили в круг и били палками.

― Это было неподалеку от Гамбурга. Туда после бомбежки отправляли очень много людей. Когда летели снаряды, я повторял про себя: «Господи, Господи, Господи…». Конвоир в то время кричал: «Mein Gott, Mein Gott!». Расстрел для них был настоящей забавой.


Семья Журавлевых на отдыхе в парке им. Горького, Алматы, 1967 год
Семья Журавлевых на отдыхе в парке им. Горького, Алматы, 1967 год

― Как-то мне с товарищами удалось бежать из лагеря. Мы спрятались в сосновом бору. Пробыли там день, а есть-то хочется. Послали мы одного в разведку, а на утро услышали собачий лай и шаги приближающихся фрицев. Нас снова отправили в лагерь.

― Во время другого побега я каким-то образом заснул в пшеничном поле — наверное, от усталости. Очнувшись, оказался в поезде. Не помню уже, как это случилось. Сняли меня в английской зоне. Англичане были ничем не лучше немцев, даже иногда и жестче. Проехал через всю Польшу и Белоруссию. Снова допросы, допросы, допросы…


Биография Н. С. Журавлева, подготовленная художественно-графическим факультетом КазНПУ им. Абая
Биография Н. С. Журавлева, подготовленная художественно-графическим факультетом КазНПУ им. Абая

― Тогда впервые я взял в руки карандаш и стал рисовать портрет своего товарища. В это время в комнату вошел старший лейтенант. После этого в той воинской части я рисовал плакаты, оформлял участки. Руководство сделало запрос на меня, оказалось, что я абсолютно чист. Мне удалось вернуться домой, в таком же товарном вагоне. Позже вернулась и сестра, и старший брат без руки.


Скульптура Н. С. Журавлева «С моей красавицей»
Скульптура Н. С. Журавлева «С моей красавицей»

―1956–2012 годы были лучшими в моей жизни, потому что я имел возможность преподавать в художественном училище. Все зарабатывалось честным путем.

― Сейчас у меня состояние, которое трудно описать. Лучше прочту вам любимое стихотворение, чтобы вы меня понимали:

Грусть старика

Жизнь к развязке печально идет,

Сердце счастья и радостей просит,

А годов невозвратный полет

И последнюю радость уносит.

Охладела горячая кровь,

Беззаботная удаль пропала,

И не прежний разгул, не любовь —

В душу горькая дума запала.

Все погибло под холодом лет,

Что когда-то отрадою было,

И надежды на счастие нет,

И в природе все стало уныло:

Лес, нахмурясь, как слабый старик,

Погруженный в тяжелую думу,

Головою кудрявой поник,

Будто тужит о чем-то угрюмо;

Ветер с тучею, с синей волной

Речь сердитую часто заводит;

Бледный месяц над сонной рекой,

Одинокий, задумчиво бродит...

― Все, хватит грустить, пойду лучше чайник ставить, — резко обрывает Николай Степанович. А потом возвращается к нам, садится поближе к своей второй половине и крепко ее обнимает. Ласково просит жену рассказать о том, как прошло ее узничество.


Вера Филипповна Журавлева, жена Николая Степановича
Вера Филипповна Журавлева, жена Николая Степановича

― Отца у меня не было. Мама работала дояркой. Мы с сестрами ходили босыми, с сумой и просили у людей кусок хлеба.

Как-то я взяла кусочек рыбы и хотела его съесть, но это сразу заметили. Немец увидел и больно ударил меня по уху, я потеряла сознание.

― В марте 1942-го нас забрали в лагерь, работать на кожевенном заводе. Мы красили там рыбью кожу, которые обдирали немцы. Как-то я взяла кусочек рыбы и хотела его съесть, но это сразу заметили. Немец увидел и больно ударил меня по уху, я потеряла сознание, — со слезами начинает Вера Филипповна.

― Потом меня забрали работать дояркой. Я вставала очень рано, в четыре часа, а ложилась в двенадцать. Шла пешком до своих коров. Как-то села в кусты, чтобы немножко отдохнуть от дороги, и уснула. Хозяйка приехала на место, а меня там нет, стала искать в лесопосадке. Нашла, побила палкой и снова погнала в поле работать.

― Однажды бросалась под поезд, да только меня один поляк спас… Приходилось работать и на фабрике в Ноймюнстере, где мы чистили кирпичи. Мне тогда было всего 16 лет. Целый день работали в воде, в деревянной обуви, — вспоминает Вера Филипповна.

― Нас освободили русские войска в Кёнигсберге. После этого я какое-то время проработала уборщицей в военном госпитале, а потом вернулась домой.

Позже они встретили друг друга и поняли, что любовь — лучшее лекарство от тех ран, что нанесла когда-то судьба. Насколько же уникальными могут быть человеческие судьбы... Николай Степанович Журавлев — первый советский скульптор, жизни и труду которого мы посвятим вскоре отдельный репортаж. 

Мы не стали больше мучить распросами эту семью и оставили их вот так, наедине со своими мыслями, историями и любовью, пронесенной через годы.


На следующий день нас ждала встреча с 85-летней Марией Ефимовной Соловьевой. Бабушка живет одна, но в квартире во время беседы то и дело раздавались звонки близких и знакомых. Марии Ефимовне повезло: ей есть на кого рассчитывать в минуты отчаяния от нахлынувших воспоминаний.


Иллюстрация из книги «Хатынь», которая хранится у Марии Ефимовны Соловьевой
Иллюстрация из книги «Хатынь», которая хранится у Марии Ефимовны Соловьевой

― Родом я из Белоруссии. Когда началась война, мне было 10 лет. А в марте 44-го нас освободили, и каждый вернулся домой. Моя родная деревня называлась Язминь, после войны там не осталось ни колышка.

Как сейчас помню, в первый раз к нам приехали немцы на мотоцикле. Детвора сбежалась, стали рассматривать, а те взяли и пустили очередь из автомата. Они так кур расстреливали и потом яйца собирали. Мы разбежались в разные стороны, испугались.

Молчание… Женщина степенно поднимается и идет к аккуратно сложенным стопкам с фотографиями. На них запечатлено возвращение Марии Ефимовны к местам, где она вместе со своей мамой, тетей и маленькими братьями и сестрами испытала настоящий ужас.

― Мы были детьми и в деревне, кроме коров и лошадей, больше ничего и не видели. Как сейчас помню, в первый раз к нам приехали немцы на мотоцикле. Детвора сбежалась, стали рассматривать, а те взяли и пустили очередь из автомата. Они так кур расстреливали и потом яйца собирали. Мы разбежались в разные стороны, испугались. Думали, сейчас и нас расстреляют. Отец у меня погиб в первые месяцы войны.


Лагерь в поселке Озаричи, Белоруссия
Лагерь в поселке Озаричи, Белоруссия

― В семье нас было девять детей, а после лагеря у меня осталось два брата и две сестры. В лагере мы были в лесу, под открытым небом. Знаете, если все вспоминать, то только себя растревожишь да давление поднимешь. Нас освободила Красная армия. Лагеря были огорожены колючей проволокой в три–четыре ряда. Еды и воды нам не давали, поэтому спасались только тем, что на дворе была зима: выпавший снег использовали как питье. Костры разжигать тоже не давали. Вокруг была траншея, куда все ходили по нужде. Неподалеку было еще три лагеря, и самым страшным, конечно, был Лагерь смерти, где погибло очень много людей. Когда нас освобождали, детей выносили оттуда на носилках, спасали.

― Все четыре года войны Белоруссия страдала. Днем — немцы, ночью — партизаны. Летом мы, дети, ходили за ягодами в леса, и нам давали пароли, особенно тем, кто постарше. Если встречали в лесу партизана, говорили пароль. Нужно было рассказать, где и в какой деревне немцы были, что они там делали.


Тетя Маланья, которая помогла выжить Марии Ефимовне, с сыном
Тетя Маланья, которая помогла выжить Марии Ефимовне, с сыном

Люди разные ведь были, и когда немцы доехали до нас, кто-то сказал им, что в доме нашей тети есть дети. Прятали нас под русской печкой: в один угол моего брата, в другой — меня, не дай бог кто-то из нас кашлянет.

― Спасла меня и брата наша тетя. Помню, когда сказали, что немцы ходят по деревням и забирают детей в Германию, тетя решила нас спрятать. Люди разные ведь были, и когда немцы доехали до нас, кто-то сказал им, что в доме нашей тети есть дети. Прятали нас под русской печкой: в один угол моего брата, в другой — меня, не дай бог кто-то из нас кашлянет. Кур тоже спрятали. Когда немцы пришли, начали искать по всему дому. Открыли погреб, а оттуда как повалили куры! Это нас и спасло.


Иллюстрация к книге «Хатынь»
Иллюстрация к книге «Хатынь»

Однажды буханка упала мне в руки, я сжала ее крепко и попыталась спрятать. Но люди в толпе уже начали трясти меня, чтобы я уронила ее.

― Помню, как в лагере мать своими руками детей хоронила, закапывая их в снег. Еду в лагерях бросали прямо в толпу: подъезжали в машине к ограждению, собирали вокруг себя народ и бросали маленькие булки хлеба. Однажды буханка упала мне в руки, я сжала ее крепко и попыталась спрятать. Но люди в толпе уже начали трясти меня, чтобы я уронила ее. Помогла тетя — она была крупной женщиной, прикрыла телом и отвела в сторону. Потом делили этот хлеб по крошкам между нашими.

― Как-то мы ехали из одного лагеря в другой в повозке, запряженной с обеих сторон лошадьми. В этой колымаге, как мы ее называли, сидел кучер. Мой братик Коля попросил кусочек хлеба, а когда взял его, умер. Мама заплакала, а кучер обернулся и сказал, что надо молчать и не плакать, потому что эсэсовцы на лошадях, каратели могут выбросить за это из повозки, чтобы не везли больных и мертвых. Когда к кучеру подъехали те самые каратели, он сказал, что все в этой повозке хорошо, тем самым прикрыв нас. Мы добрались до места, а когда наутро я проснулась, мама сказала, что теперь я у нее одна осталась.

На глазах слезы… Мы не торопим женщину. Мысленно она сейчас там, рядом с погибшими родными, которым не суждено было вернуться домой.


Мемориальный комплекс, посвященный узникам Озаричского лагеря смерти
Мемориальный комплекс, посвященный узникам Озаричского лагеря смерти

― Очень хорошо помню, когда был бой, и с одной стороны стояли немцы, а с другой — наши. А мы были как в мешке, между полем боя и болотом. Пули свистели, снаряды летали туда-сюда. Один из них приземлился прямо в болото. Это было сделано специально, чтобы не попасть по людям. После таких ударов брызги разлетались во все стороны. Начинало светать, наступила тишина, мы прижались друг к другу и поняли, что это хороший знак. Услышали первый топот лошадей — это была наша разведка. Люди побежали с криками, что нас освободили. Освободила нас Красная армия. Просили не выходить сначала, оставаться на местах, потому что вся территория вокруг была заминирована. Нам принесли кашу и чай, всем давали понемногу, чтобы мы с непривычки не переели. Так мы и выжили.

― В 45 году, когда война закончилась, нас привезли домой, а там ничего от дома и не осталось. Помню, как ходили по деревне и побирались. Кто-то даст кусочек хлеба, кто-то — картошку. Искали соль. Очень не хватало соли. Мы остались без крова, поэтому жили у тети, маминой сестры. Вместе с ней сидели и в лагере.

― В 50 году я вышла замуж за офицера, и его, как и всех военных, переводили из одного места в другое. Так мы и попали в Казахстан. В Алма-Ату переехали в 59 году. Мужу предложили уйти в запас или дальше продолжить службу на Сахалине. Он не хотел оставлять меня одну, поэтому выбрал службу в запасе. Я долгое время работала на швейной фабрике, оттуда вышла на пенсию.


Пригласительное письмо из Германии для Марии Ефимовны Соловьевой
Пригласительное письмо из Германии для Марии Ефимовны Соловьевой

— Я была и в Канаде, и Австралии. В Австралии у меня живет старший брат, которого немцы еще тогда увезли в Германию. Мы с ним 45 лет не виделись. Нашлись только в 57 году. Брат из Австралии писал в разные места, хотел найти тех, кто у него остался. Мы с мужем тоже начали поиски, вот так и вышли на него.

― Он рассказал свою историю о том, как ему удалось спастись. Когда их везли в поезде, удалось взорвать пол и по одному выпрыгнуть на рельсы. И каждый из них попал кто куда. Он выжил, попав в Австралию. 16 апреля будет год, как брат умер. Не дожил до 90 лет.

После долгой паузы приходится нарушить молчание. Нам бы не хотелось, чтобы состояние Марии Ефимовны ухудшилось, поэтому с любопытством рассматриваем архивные фотографии и вскоре прощаемся.


Завершает наш рассказ история 89-летней Гитты Григорьевны Яковлевой. Квартира Гитты Григорьевны отличается от двух предыдущих. Сначала она кажется очень пустой, но потом мы замечаем огромное количество медицинской литературы. Провожая нас в зал, пожилая женщина говорит: «Вы обращайтесь ко мне, когда потребуется медицинская консультация, я вам обязательно помогу».

На столе уже приготовлены журналы, а мы готовы внимать истории человека, прошедшего лагерь.

― У меня было две сестры. Я самая старшая, хорошо училась.

Помню, была какая-то улица, куда сгоняли всех евреев и коммунистов. Их убивали и сжигали в газовых камерах, а мне удалось бежать.

― В мае 41 года немцы очень быстро оккупировали Белоруссию. Первым делом собрали всех евреев в один лагерь, где над ними жестоко издевались. Страдали все: и взрослые, и дети. С них снимали волосы, набивали ими матрацы. Потом уже появился Освенцим. Помню, была какая-то улица, куда сгоняли всех евреев и коммунистов. Их убивали и сжигали в газовых камерах, а мне удалось бежать.

― Я видела, как гитлеровцы насиловали еврейских девушек, били, смеялись и издевались над ними. Когда была в Берлине, видела очень много русских пленных. Ведь до Москвы немцы дошли. Они все взяли, и если бы Америка не начала их бомбить, то немцы бы победили. И всюду они мобилизовали людей. У нас власовцы были предателями. Они целыми ротами уходили к немцам, а сейчас этого уже никто не вспоминает.

― Пряталась, где только могла. Просила у людей ночлега. Так дошла из Могилева до Конотопа. Осталась там у одних переночевать, а они, оказывается, работали в полиции. Меня тут же схватили и отправили в Германию. Там работала на заводе, куда выводили только с собаками. Жила там не под своей фамилией, а как Нина Федоровна Шпакова. В документах значилось, что я белоруска, вера — православная, крещеная. Все мои документы были подделаны.

Нужно было чисто выговаривать «р», ведь тех, кто этого делать не умел, запросто убивали.

― С документами помогла моя школьная учительница, которая наказывала даже умирать с ними. Нужно было чисто выговаривать «р», ведь тех, кто этого делать не умел, запросто убивали.

― Я жила на кладбище, спала среди могил, чтобы меня никто не нашел. Скиталась по всей территории, но линию фронта мне перейти не удавалось. Задержали меня в Конотопе и определили в детский дом. То подметала там, то убирала, все ждала, когда придут наши.

― Это случилось, когда я находилась в Берлине. Заходят наши войска, и я кричу: «Здравствуй, Красная армия!» Они перестали стрелять, и я к ним примкнула. Затем уехала снова, так как часть Берлина была занята.

― Вернувшись на родину, обнаружила, что мой дом занял сам бурмистр. У меня убили всех: отца, маму, маленьких сестер. Раненого папу расстреляли прямо на койке. Немцы были бессердечными, настроенными только убивать, убивать и убивать. Они смеялись над нами.

Гитта Григорьевна полиглот. Она в совершенстве владеет немецким и белорусским языком. Женщина захотела прочесть нам стихотворение на языке, который возвращает ее к событиям минувших лет.



― За мной следил КГБ, ведь я была в Германии. Хотела остаться с фамилией «Шпакова», но мне запретили и приказали назвать настоящую фамилию. Так как никто до этого не знал, что я еврейка, мой номер был 860, у остальных значилось Jude («еврей» в переводе с немецкого — прим. ред.).

― Мне удалось спастись и на этот раз. После плена я окончила два института: медицинский и иностранных языков. Работала в приемном покое первой городской клинической больницы. 

Затем мы слышим уже знакомую фразу:

― Шпакова Нина Федоровна, белоруска, вера — православная, крещеная.

И так несколько раз. Затем бабушка с надеждой спрашивает:

― Вы ведь будете звонить? Мне как-то очень хочется, чтобы вы позвонили…


Конечно, мы позвоним. Позвоним, чтобы вновь услышать в трубке слабый голос человека, который может в любое время отчеканить свой порядковый номер. Пожилым людям трудно даются воспоминания; людям, которые на своем веку повидали не одну смерть, чувствовали ее дыхание рядом, — в миллион раз сложнее. Мы просто хотим, чтобы сегодня вы вспомнили их имена, имена своих родителей, бабушек и дедушек, которым хочется плакать от каждого воспоминания о пережитом. Они должны понимать, что есть люди, которые любят их и помнят. Помнят их подвиг, честность и неиссякаемую веру. Они были в плену, но их не сломили… 

Поделись
Екатерина Лейман
Екатерина Лейман
журналист Vox Populi
КОММЕНТАРИИ ()
Осталось символов: 1000