INTERVIEW Гульнара Бажкенова Изтурган Алдауев 17 июня, 2013 10:50

Ермек Турсунов: «Я не официант и никого не обслуживаю!»

Режиссер Ермек Турсунов (фильмы «Келин», «Шал») только что закончил съемки ленты «Кенже», она выйдет на экраны уже этой осенью. Новая картина и стала поводом для интервью с мастером, которое специально для Vox Populi взяла журналист Гульнара Бажкенова.

Беседа получилась интересной – в ней Ермек Турсунов рассуждает о времени, в котором мы живем, о феномене Кайрата Нуртаса и многом другом.

Фотографии со съемочной площадки фильма «Кенже» сделаны Изтурганом Алдауевым.

Ермек Турсунов: «Я не официант и никого не обслуживаю!»

Гульнара Бажкенова: Ермек, вы закончили съемки фильма «Кенже», поэтому буду банальна – расскажите!

Ермек Турсунов: Ну что рассказать, съемки были непростые, проходили в трех странах – в Испании, Таиланде и Казахстане. У нас была большая интернациональная съемочная группа, собрались представители 16 государств – американцы, венгры, болгары, французы…

Г.Б.: Какая необходимость была в таком широком географическом и национальном охвате?

Е.Т.: Да нет, цель такую не ставили, так получилось. По сценарию главный герой ездит по миру, поэтому и нам пришлось помотаться по Европе да Азии. Группу собирали точечно, вот оператора-постановщика я давно ждал, это Сергей Козлов, большой мастер. Он, само собой, приехал не один, а со своей командой. Просто у таких спецов график очень плотный, каждый день расписан, и надо было все это согласовывать, чтобы всех собрать одновременно. Подстраивались под расписание, выгадывали.

Г.Б.: Это третий фильм, который вы снимаете под крышей Казахфильма – крупной государственной компании, можно сказать министерства. А вы известны своим трудным независимым характером. Как вам дается такое сотрудничество?

Е.Т.: Чтобы ни говорили про Казахфильм, все равно это единственный серьезный игрок у нас в кино, поэтому лучше, наверное, строить отношения, пытаться что-то делать, вместо того чтобы ругаться. Да, трилогия, которую я задумал – «Келин», «Шал», «Кенже» – все это делалось в сотрудничестве с Казахфильмом. Конечно, не все просто складывается, но в какой работе нет сложностей? Это нормальный производственный процесс. А то, что сейчас появляются, возникают какие-то небольшие компании, все пошли в кино, ну кого-то хватает на одну картину, кого-то – на две.

Ермек Турсунов: «Я не официант и никого не обслуживаю!»

Кадры со съемок ленты «Кенже».

Г.Б.: А почему все пошли в кино? Что, там намазали на хлеб с недавних пор?

Е.Т.: Не знаю. Я обычно не оцениваю работу своих коллег. А что касается «пришельцев» - так я называю случайных людей, – то у многих вообще довольно расплывчатое понимание природы кино. У большинства «новых киношников» простая цель – срубить бабки, состряпав нечто на полтора часа. А потом, если пипл схавал, это подстегивает на следующую чернуху. А учитывая невзыскательность нынешней аудитории, то, конечно, все как мухи на мед налетают и занимаются так называемым кино. Но это уже не кино, здесь нужно определяться с терминами. Это можно называть как угодно: интертеймент, развлекуха, чернуха, халтура…Но это не кино. Это что-то другое. Кино – это Данелия, Герман, Феллини, Куросава... Это какой-нибудь неизвестный нынче студент Жургеновки, который честно снимает свою дипломную, не подворовывая чужие мысли и переживания. Он делает что-то свое, выстраданное, выношенное, и я его за это уважаю и считаю своим коллегой по цеху. Он не заигрывает со зрителем. Он его уважает. Понимаете, не бывает рыбы второй свежести, но она ведь тоже в каком-то смысле является пищей. Если вы ее съедите, то отравитесь. Чернуха тоже своего рода продукт, только замедленного действия. Это как радиация. Вы же не чувствуете, что отравились. Но мы мыслим по-другому, мы чувствуем по-другому, мы уже сами в некотором смысле участники этого карнавала пошлости и невежества. И мы уже не можем жить без этих синтетических слез, без этой фальши, пустого пафоса и китча. Мы сидим на этой игле бесконечных сериалов и разовых каких-то поделок вроде современных сказок о Золушках. Вся эта гора мусора переросла уже все мыслимые размеры, раздавила, подмяла под себя все окрест и уже диктует свои правила. Грустно об этом говорить. Да и не хочется.

Ермек Турсунов: «Я не официант и никого не обслуживаю!»

Г.Б.: Вот вы говорите «невзыскательная аудитория», может быть, так и есть. Но у нее сегодня огромный выбор, и затащить ее, даже такую невзыскательную, в кино нелегко.

Е.Т.: Я повторяю: надо разделять понятия. Есть как бы Puma и Аdidas, например. И есть куча подделок. Понимаете? Ведь все, что продается на китайском рынке, тоже в каком-то смысле одежда. Ее можно носить. Ну, день-два. Ну хорошо – год. Так и здесь. Почему вы сваливаете все в одну кучу. Кино, оно очень разное. Есть честные ремесленники, есть мастера, есть гении, и есть огромная масса поденщиков. Как и везде, впрочем. Для себя я четко представляю и провожу межу – есть кино в классическом, нормальном понимании, кино как искусство, и есть все остальное. И подавляющий процент зрительской аудитории легко заманить как раз дешевыми ширпотребными сюжетами и на этом спокойно жить.

Г.Б.: Но ведь даже «Человек-паук» имеет право на существование. А что касается казахстанского контента, так это вообще особая тема. У нас ведь нет процветающей индустрии массового развлекательного кино, на которое толпой идет зритель. Попытки есть, но получается ни уму ни сердцу – ни искусства, ни развлечений, ни кассы. Поэтому мне кажется несправедливым упрекать тех немногих, кому удалось привлечь зрителя, пусть даже банальным сюжетом.

Е.Т.: Разве я кого-то упрекаю? Я просто высказываю вслух свое понимание ситуации. И я ничего не приукрашиваю. И мне нет никакого дела до тех, кого занимает тема летающих пауков и их продолжателей – летающих котов, собак или такси. Это выбор каждого. Мне просто горько сознавать, что я живу в то время, когда единственным и главным критерием стала касса. Мне думается, что это слишком однобокое представление о подлинной ценности той или иной картины.

Г.Б.: Это не единственный критерий для кино, но для коммерческого – очень важный, если не единственный. Ну а что еще?

Е.Т.: Мы никогда с вами не договоримся, и я не хочу вступать с вами в полемику. Мы слишком по-разному смотрим на вещи. Я в этом смысле консервативный человек. Там, где главным критерием является бокс-офис, – для меня не всегда кино. Я усматриваю в этом неприкрытый цинизм по отношению к зрителю. Производители ширпотреба смотрят на него, как на быдло, которое готово заплатить за фуфло. Его прикармливают такой вот продукцией. Одновременно происходит целенаправленное разложение общества, и занимаются этим люди далеко не глупые. Вот что действительно печально. Это же как надо ненавидеть своих современников…

Ермек Турсунов: «Я не официант и никого не обслуживаю!»Ермек Турсунов: «Я не официант и никого не обслуживаю!»

Г.Б.: Я как раз вчера ходила в кино, на Вонг Кар-Вая, в зале сидело полтора человека. Ну и что? На кого обижаться? Неужели вы считаете, что если зрителя Кайрата Нуртаса насильно загнать на Кар-Вая, то он что-то поймет и у него в голове произойдет революция?

Е.Т.: Кайрат Нуртас и кино. Значит, попса уже пошла в кино? Какой кошмар. Да поймите вы наконец – не кино это, а так… человек погулять вышел. У мальчика закружилась голова, и никто рядом не может ему подсказать – опомнись, дорогой. Куда ты? Ты же не Элвис и не Азнавур. Нет же. Наверняка те, кто рядом, потирают руки и подливают масла в огонь: видишь – полные залы, давай еще нарубим! Мы за эти 20 лет воспитали страну идиотов, которые не знают, кто такие Висконти и Куросава, но обожают молодого человека Кайрата Нуртаса. Ну молодец. Я рад за него. Бедный мальчик, что с ним будет через пару лет?..

Вы знаете, есть вещи, которые находятся в пределах критики, и есть вещи, которые находятся за ее пределами, так что давайте не будем развивать эту тему.

Г.Б.: А какую задачу вы ставите перед собой?

Е.Т.: Во-первых, я уважаю своего зрителя. Я к нему не отношусь как к кошельку. Я разговариваю со своим зрителем на нормальном, человеческом языке и не хочу ему подыгрывать. Не хочу его развлекать, тормошить, совать под нос игрушки в виде головокружительных спецэффектов. Я хочу, чтобы все было по-настоящему. Те истории, которые я рассказываю, – они все о нем. Я ничего не придумываю, ни у кого не ворую. Весь тот жизненный багаж, который у меня есть, образование, о котором я смею думать, что оно было неплохим, – все это просто не позволяет мне становиться дворовым паяцем или делягой и потрошить карманы. Я хочу удивляться вместе с ним, радоваться, огорчаться, открывать вместе с ним… Только все должно быть по-честному.

Г.Б.: То, о чем выговорите, это приметы авторского, независимого кино. Такое кино может сниматься на большой студии? Ваше кино – авторское или это уже государственный мейнстрим?

Е.Т.: Что за государственный мейнстрим?! Это что такое вообще?

Г.Б.: Ну, духовные скрепы и все такое.

Е.Т.: Государственный мейнстрим, ничего себе, никогда такого не слышал. Это опять же какие-то шаблоны, лекала. Да, условно говоря, есть арт-хаус, есть коммерческое кино, есть исторические фильмы и все такое. Но все равно в любой картине я вижу автора.

Г.Б.: Но крупная, тем более государственная студия пытается оказывать влияние на творческий процесс? Ведь кто платит, тот заказывает музыку.

Е.Т.: Какое влияние? Это же все обсуждается перед запуском проекта: читается сценарий, какой-то нравится, какой-то нет, под один дают денег, под другой – нет.

Г.Б.: Ну вот на вашу картину «Шал» дали денег, и у некоторых критиков сюжет вызвал такие почвеннические аллюзии, что Шал – это президент, бараны – народ казахский, а браконьеры – олигархи, причем самые противные из них. Соблазн, наверное, возникает, писать такие сценарии, чтобы они нравились боссам на Казахфильме? Так художник и не замечает, как начинает обслуживать идеологию.

Е.Т.: Я – не официант и никого не обслуживаю! Я никому не хочу понравиться или, наоборот, разозлить. Я просто делаю то, о чем думаю, и стараюсь не врать. А то, как люди понимают мою работу, это уже вопрос к этим людям. Кто-то разглядел в Шале президента, кто-то – своего отца, и что мне теперь делать? Пусть каждый ходит к своему психиатру, а я всего лишь автор картины.

Я много чего слышу и читаю после того, как выходит та или иная моя картина. Реакцию невозможно предугадать. Поначалу остро реагировал на какие-то несуразности, с той же «Келин», когда меня обвиняли в разложении общества и из страны хотели выселять. Я давно перестал удивляться.

Ермек Турсунов: «Я не официант и никого не обслуживаю!»

Г.Б.: Вообще, у вас любопытный получился путь от «Келин» к «Шалу»: от ненависти – к любви. «Келин» – это разложение, а «Шал» – чуть ли не духовная скрепа. Как так получилось?

Е.Т.: На самом-то деле это трилогия, которая была задумана давным-давно. И я следую пошагово, разворачиваю историю. Вот сейчас я закончил «Кенже» и не знаю, какой будет реакция.

Г.Б.: Думаю, понравится. «Кенже» – фильм о брате, о братстве, это так много значит для казахов, на руках будут носить.

Е.Т.: Вряд ли. Я не привык, чтобы на руках… Это три шага – «Келин», «Шал», «Кенже»; мать, отец, сын; горы, степь, город – это как бы эволюция моей нации, исторический отрезок с прототюркских времен. Здесь я пытаюсь заглянуть немного в будущее, «Кенже» – это картина о нашем будущем. Это мои размышления о том, что с нами может быть. Сюжет довольно простой – это история двух братьев, которые остались в деревне, а потом поехали в город выживать. Но я не хочу пересказывать фильм, просто повторю, что если «Келин» – прошлое, то «Кенже» – будущее.

Г.Б.: А почему будущее? Это же не фантастический фильм, сюжет реалистичный, происходит в наше время – причем тут будущее? Как будто автор сознательно хочет абстрагироваться от реальности, в которой, кстати, очень много материала для экзистенциальных драм.

Е.Т.: Не знаю, я как-то не занимаюсь актуалитетом. Вызовы времени, модные вопросы, политика – мне это неинтересно. Я пытаюсь подняться над схваткой.

Г.Б.: По-моему, это свойственно всем казахстанским режиссерам, не зря у нас больше всего любят исторический жанр. Герой, который живет рядом с нами, здесь и сейчас, никому не интересен. А может быть, под него просто не дают денег.

Е.Т.: Знаете, я не рассказываю никому свои потаенные мысли, нравится сюжет, дают деньги – снимаю, нет – сижу. Но все равно, чем бы я ни занимался, чтобы ни снимал, я говорю о сегодняшнем дне. Темы, над которыми я работаю, были злободневными и в библейские времена, и сейчас. Если ты хочешь быть всегда актуальным, то должен заниматься глубокими вопросами, общечеловеческими, а не узконациональными и сиюминутными. Мне интересен человек и его тема.

Г.Б.: И все же мне очень интересен ваш путь – от такого фрондирующего интеллектуала до обласканного властью и обществом режиссера. Как вы думаете, в какой позиции художник работает продуктивнее?

Е.Т.: Что-то я не особо чувствую этой ласки. У меня же нет никаких званий, медалей, орденов. Даже почетной грамоты нет к какому-нибудь юбилею.

Г.Б.: А хочется?

Е.Т.: Поздновато. Может быть, лет 20 назад мне эти погремушки были бы интересны. Я бы их повесил у себя на ковре и ходил по дому, наслаждаясь своей крутизной. Так что, думаю, меня надо было раньше ласкать. Сейчас уже не возбуждает.

Ермек Турсунов: «Я не официант и никого не обслуживаю!»

Г.Б.: К вам успех действительно пришел поздно. Вас постоянно как-то колбасило, помню странную историю на телеканале «Казахстан», когда спецназ приехал выселять вас из кабинета. Когда признание приходит запоздало и так непросто, наверное, возникает желчь, мизантропия?

Е.Т.: Ха-ха, желчь? Да, вы знаете, я так завидую Кайрату Нуртасу! Молодой, красивый, знаменитый! Надо бы сходить на его кино, которое он снял про себя. Прослезиться. Эх, и почему не я – Ермек Турсунов про Ермека Турсунова? Кто бы мне деньги дал на такое кино, эх!

Знаете, если серьезно, у меня есть своя программа. Решение ее зависит только от моего здоровья, как физического, так и психического. Вот, допустим, каждая моя картина – это примерно 2 года жизни. Значит, мне нужно еще лет 12, чтобы успеть все сделать. А потом уже все – будет скучно, да и сил не хватит. А сейчас пока еще есть желание, драйв, азарт! А что там в конце – орден дадут или из страны вышлют, вопрос десятый.

Г.Б.: Прошу извинить меня за это, но здесь я вам не верю. У меня есть ощущение, что вам как раз очень важно признание. Может быть, тем сильнее, что пришло поздно. Вот после «Шала», помню, я с удивлением читала репортажи про какие-то «круглые столы», где умные люди с серьезными лицами искали смыслы, дешифровали фильмы Турсунова, а сам Турсунов скромно сидел рядом, потупив взор. Почему вы не встали и не сказали: прекратите эту фигню?

Е.Т.: (Смеется.) Знаете, я на разных худсоветах бывал. В юности вскакивал, кричал, брызгал слюной, говорил все – не так, а должно быть так! Я хотел, чтобы меня хвалили. Не любил, когда ругали. Но все было наоборот, всю жизнь. И я уже давно ни с кем не дискутирую, не спорю, не доказываю, да и не люблю я эти худсоветы и обсуждения. По-настоящему меня интересует мнение лишь нескольких человек. Все остальное – от лукавого.

Г.Б.: Ну вот на то обсуждение послания народу Казахстана Турсунова вы пошли.

Е.Т.: А куда я денусь? Меня же обсуждали. Я оказался предметом обсуждения, но не я был инициатором этого собрания. Вот и пошел. Надо было проявить уважение к собравшимся. Сидел и слушал. С чем-то внутренне соглашался, с чем-то спорил. Но вслух об этом говорить посчитал ненужным. Пусть художник говорит своими картинами, писатель – книгами и т.д.

Понимаете, Гульнара, у меня давно выработан иммунитет как на самую жесткую критику, так и на самую любвеобильную похвалу. На меня это мало действует. Может, это и плохо.

Ермек Турсунов: «Я не официант и никого не обслуживаю!»

Г.Б.: Но разве это не нормально, что творческому человеку все-таки нужно признание и поддержка?

Е.Т.: Конечно, нужно! Без этого нельзя. Я не про себя говорю, потому что меня и депутаты предлагали выслать из страны, и на государственную премию выдвигали. Для меня и то и другое действует примерно одинаково, потому что я никогда не забываю, где живу. Но другим, особенно молодым, конечно, важно. Вот когда ваши статьи читают, а потом говорят, ой, Гульнара, какая классная статья, вам же приятно?

Г.Б.: Да у меня так редко получается.

Е.Т.: Ну бывает же, что ж вы так. Бывает же, что человек, чьим мнением ты дорожишь, человек из твоего профессионального круга хвалит – это очень важно, это по-настоящему ценно.

Г.Б.: Ну для профессионального цеха это тем более редкость, там если не сожрут, и на том спасибо. Но давайте вернемся к вам. Когда вы почувствовали, что ситуация переломилась, вот он успех?

Е.Т.: Ой, боже мой, да ничего не переламывалось, как жил, так и живу.

Г.Б.: Я же не случайно мучаю вас именно по поводу успеха. На вас он свалился в одночасье после череды неудач. Вы стали модным режиссером.

Е.Т.: Модным? Какой позор. Я не хотел бы так думать, я вообще не терплю все модное.

Г.Б.: Да вы даже выглядите модно.

Е.Т.: Серьезно?! Я утром надел то, что с краю висело, даже не смотрел. А насчет признания, я почувствовал, что стал предметом каких-то обсуждений, когда парламентарии возбудились, это же нельзя не заметить. Запросы какие-то депутатские посыпались в разные инстанции, наезды начались на министра – куда вы смотрели и как допустили? Хорошо, что он тогда за меня заступился. Спасибо ему. А так, я помню, вызывали в КНБ и прокуратуру. Вы это называете успехом? Конечно, я почувствовал перелом в судьбе! Я стал интересен спецслужбам! Ну а когда я пришел к одному полковнику и он запер дверь со словами «давай-ка посмотрим твой «Келин» – я понял, вот он успех!

Г.Б.: Полковнику фильм понравился?

Е.Т.: Да, он даже попросил черновой материал. Я сказал, что те сцены, которые вас интересуют, сильно порезаны.

Г.Б.: Его интересовала коза?

Е.Т.: И коза, и не только коза.

Г.Б.: А почему КНБ? Разве не отдел нравов должен заниматься порнографией? Вас же в этом подозревали, насколько я понимаю?

Е.Т.: Нет, КНБ смотрел с точки зрения того, насколько я засланный казачок. Я же долго жил за границей, а там в депутатском запросе звучало обвинение в том, что я приехал из Штатов с тайной миссией развратить казахскую молодежь своими непотребными фильмами. И они живо отреагировали на момент аморальности. Ну лично я в каком-то смысле аморален относительно нынешней общепринятой морали, но мои картины достаточно нравственны.

Ермек Турсунов: «Я не официант и никого не обслуживаю!»Ермек Турсунов: «Я не официант и никого не обслуживаю!»

Г.Б.: Да, слава пришла к вам с нежданной стороны. Зато теперь вот съемки по всему миру, иностранные специалисты. Во сколько обошелся новый фильм?

Е.Т.: Я не могу сейчас точную цифру назвать, потому что картина еще не закончена, впереди постпродакшн, а это тоже деньги. Но я надеюсь, студия сможет вернуть затраченные деньги… учитывая, какой я теперь модный, как вы говорите. (Смеется.)

Г.Б.: Вообще как все это происходит – убеждение чиновников, выбивание денег на новый фильм? Это, наверное, адски трудно?

Е.Т.: Ну, раньше было сложнее.

Ермек Турсунов: «Я не официант и никого не обслуживаю!»

Г.Б.: А если вам предложат снять что-то вроде «Неба моего детства», согласитесь?

Е.Т.: Ха-ха, вряд ли мне предложат.

Г.Б.: А как вы относитесь к творчеству Рустема Абдрашева? Талантливый ведь человек, и вот снимает уже третий фильм про президента. Я тут даже не про политику, а про то, насколько это хорошо или плохо для творчества. Как вы считаете, человек сохранит себя как художника, он еще сможет что-нибудь сделать после этой эпопеи с «Небом моего детства»?

Е.Т.: Это же золотая бесконечная жила! Можно про премьер-министра сделать фильм, почему нет? Про министра труда, например… Я не знаю, может, Рустик всю жизнь шел к этой теме, может, он глубоко копает, а мы пока не понимаем…

Честно говоря, я что-то не очень хочу комментировать это. Короче, я желаю Абдрашеву всяческих успехов в этой непростой творческой работе.

Г.Б.: Всяческий успех, несомненно, будет, а вот с творческим – большой вопрос. Творчество, наверное, и есть цена, которую платит художник за «всяческий» успех. Вечный выбор и драма Фауста.

Е.Т.: Зачем вы возвращаете меня?.. Понимаете, я знаю Рустика с малых лет, я был очень дружен с его отцом. Это был настоящий поэт Жараскан Абдрашев. В казахской литературе мало таких ярких явлений, а Жараскан был настоящим. Он был обнаженной душой, таким оголенным нервом. Тонкий, чувственный, в каком-то смысле беззащитный. Я его очень любил, мы были дружны, а Рустик всегда бегал где-то рядом. Я ему по жизни старался помогать, когда мог, когда он начал делать первые шаги в большом кино. Я писал для него сценарии, говорил о нем каким-то нужным людям, пробивал единицы. Последняя наша совместная работа – «Подарок Сталину», я буквально зубами выгрыз этот проект под Рустика. А что теперь…

Если бы я был женщиной, я бы поплакал, наверное. Но он же не маленький мальчик уже, а взрослый мужик, который сделал свой выбор. На все это грустно смотреть и… не то что я ему после этого руки не подам. Подам, конечно! Но это уже такие вещи…

Г.Б.: Это, кстати, хороший сюжет для фильма. Тут вам и вечное, и актуальное, выбор Фауста и наши родовые муки. ** **Е.Т.: Да, в моей жизни было много людей, которые по-разному как-то… С тем же Тимуром Бекмамбетовым. Я ему такие вещи предлагал, давай, мол, вместе шаркнем по душе! Не получилось. Пути-дорожки разошлись. Ну это такие вещи, очень личные, когда что-то делаешь с человеком, а потом вдруг – раз! – и человек за звания какие-то, побрякушки, бабки ушел куда-то. Это ведь сложно очень, ты не имеешь права осуждать, я и Рустика не осуждаю, это его выбор. Какое я имею право осуждать кого-либо? Просто мне иногда бывает досадно, когда человек растрачивает свое дарование не на то.

Ермек Турсунов: «Я не официант и никого не обслуживаю!»

Г.Б.: Мы не осуждаем, мы обсуждаем. Это разные вещи. Почему бы и не обсудить их?

Е.Т.: Да я и обсуждать не хочу никого, я давно эти темы разжевал и проглотил. Талантливые люди меняют свой талант на какие-то более осязаемые вещи.

Г.Б.: Изменяют своему призванию?

Е.Т.: Да. Это всегда драма, и не только в кино! Возьмите КТК, я почему про КТК – я вот пока одевался на встречу, включил телевизор. Ну сколько я одевался? Минут пятнадцать – и за это время на меня вылили несколько ведер помоев. И вот я смотрю на этих людей – это же серьезные журналисты! – и думаю: они же умные люди, они же профессионалы, а таким дерьмом занимаются. Смотрю и думаю: бедные, что там у них внутри творится?

Г.Б.: Но КТК имеет высокие рейтинги, а рядом полным-полно каналов, у которых нет вообще ничего. Возвращаясь к нашему разговору, я опять хочу вступиться за тех, кто хотя бы работает на простого зрителя. У нас ведь о нем мало кто думает, если думают, то только об одном – самом главном зрителе! – и в итоге на выходе получается ни уму, ни сердцу, ни рейтингу. А Баян Есентаева, Кайрат Нуртас, КТК – все те, о ком вы говорите, делают продукт для широкой аудитории, и это уже что-то.

Е.Т.: Это позиция циника, которому все равно, лишь бы был рейтинг, лишь бы была касса, лишь бы были бабки. Я могу лишь сочувствовать таким людям, но – не поддерживать. Я не могу разделять их убеждения, если они у них еще какие-то остались. С этих же позиций в 30-е годы писали доносы, чтобы выжить. А зато я семью сохранил, зато я детей вырастил! Зато они не были голодными! Это очень рядом. Вот я буду снимать всякое говно, так? И буду заниматься… Вот я бы работал на КТК, и начальство говорит мне: мы меняем наш курс, мы будем собирать рейтинги, вот вам помойные ведра и быстро все побежали собирать помои по всему Казахстану! Здесь ребенка нашли в контейнере, здесь кого-то изнасиловали, здесь кого-то убили, и так 24 часа в сутки.

Г.Б.: Ну если и впрямь убили, изнасиловали, нашли ребенка в контейнере – что делать?

Е.Т.: Вы что, хотите сказать, что у нас в стране в каждом мусорном баке младенцы в целлофановых пакетах разбросаны? Тут дело в другом. В подходах. Кто ищет, тот всегда найдет – это из песни. Так вот, им же дали задание – искать! И они рыщут. И находят! Как с этим жить, не понимаю?

Г.Б.: Я к тому, что это проблема страны, а не журналистов.

Е.Т.: Причем тут страна? Вы рассуждаете, как малаховы, они не спорят, они – перекрикивают. Давайте так: есть хорошее и есть плохое, не надо передергивтаь. СМИ создали ощущение, что баланс нарушен и весы сильно качнулись в сторону дерьма. И теперь мы как бы живем среди дерьма. Но это ведь не всегда так. Поэтому я не читаю наши газеты, я не смотрю наше кино, я не читаю вдовствующих рублевских писак. Я вообще ограничиваю свое общение, я даже к вам не хотел идти на интервью, я уже никому не даю интервью, не комментирую ничего. Я все для себя понял.

Г.Б.: Что вы поняли?

Е.Т.: Что нужно надеть бронежилет на мозг и сердце. Я никого не перекричу, никого не переспорю, я буду заниматься, сколько мне отпущено, тем, что мне интересно, пытаясь сохранить свой голос, свое видение.

Ермек Турсунов: «Я не официант и никого не обслуживаю!»Ермек Турсунов: «Я не официант и никого не обслуживаю!»

Г.Б.: Вам легко теперь так рассуждать, вам удалось сохранить свои принципы и иметь возможность заниматься тем, что вам интересно. Но вы такой один, а тысячи неплохих, способных людей спиваются. И никто не скажет им в утешение: ой, зато он сохранил верность себе! Скажут: вот посмотрите на него, лузера и пьяницу.

Е.Т.: Неправда. Вокруг меня много таких людей, которые честно служат науке, искусству, своему призванию, но их не признали, и это еще мягко сказано. У кого-то характера не хватило, у кого-то просто удачи. Ну и что с того? Ты же работаешь не для того, чтобы тебя толпа признала? Истина любит одиночество.

Г.Б.: Ну да, но с признанием легче ведь, и вам в том числе финансирование на Казахфильме получать.

Е.Т.: Вы же сами говорите, что поздно все пришло, главное, что я не меняюсь. Мне неважно, признали или нет, я бы все равно делал свое дело, неважно, журналист я или конюх. Какая разница, что о тебе люди говорят? Ведь это всего лишь люди говорят! А вот когда скажет мой отец или моя мать, вот это важно. Я живу в поле своей правды. И не подстраиваюсь под чужую правду. Да, есть правда большинства, но она не моя. Да, есть люди, которым не повезло, вот вы о них говорите, но применяете понятия сегодняшнего дня к их нравственному выбору. А им не нужна поддержка и признание в таком контексте! Вот моя соседка-апашка Кульжамал-апа прожила без общественного признания 80 лет спокойно и счастливо. А она творческий человек, между прочим, она пела. Но я понимаю, о чем вы говорите, творческому человеку необходимо признание и возможность для самореализации, все так. Но я смотрю на эти вещи по-другому.

Г.Б.: При этом вы умеете дружить с людьми, приближенными к власти. С Ашимбаевым вот дружите.

Е.Т.: Маулена я знаю, опять же, с тех пор, когда ему было лет девять, наверное.

Г.Б.: Вы где вообще росли? С одной стороны у вас босоногий Абдрашев бегал, с другой – Ашимбаев. Повезло вам с соседями.

Е.Т.: Я опять же был дружен с отцом Маулена Ашимбаева. (Смеется.) Был такой известный литературный критик, философ, большой и ранимый человек, близкий мне по духу и по сердцу, Сагат Ашимбаев, а Маулен рядом бегал, да, тоже маленький был.

Г.Б.: Странно, в моем представлении вы все почти ровесники, а они, оказывается, мальчики напротив вас. То ли вы сохранились хорошо, то ли они плохо...

Е.Т.: Не, я помню Брежнева, при мне хоронили Черненко, Андропова, Устинова. Может, я меньше пил просто, больше ходил в спортзал.

Г.Б.: Кстати, да, для представителя своего круга, профессии и судьбы вы очень хорошо выглядите. Обычно встретишь человека, а он весь помятый, обрюзгший, в общем, видно, что немало выпито...

Е.Т.: У меня лицо не испитое, а избитое! (Смеется.) А коллеги, да, процентов пятьдесят или ширяются, или бухают. Мне такой допинг не нужен, я и без этого… Еще бы я ширялся. Что меня кумарит, так это футбол! Самый кайф. У меня были строгие тренеры. Конечно, это помогает, и от запоев в том числе.

Ермек Турсунов: «Я не официант и никого не обслуживаю!»

Г.Б.: Но вернемся к Ашимбаеву, который мальчиком бегал вокруг вас.

Е.Т.: Да не вокруг меня, а рядом со своим отцом. Вот вы говорите – везет мне с влиятельными друзьями, а я даже не знаю, кем Маулен работал, как его должность полностью называлась, когда мы сидели с ним и обсуждали идею (фильма «Шал»); он мне эту идею долго пропихивал, говорит, давай Хемингуэя, «Старик и море», а я не совсем понимал – при чем тут Хемингуэй и мы? Кто, как, кем – это не имеет значения. Они прекрасно знают, что мне все равно, кем они работают. Маулен был – Мауленом и останется, а господин Абдрашев был и останется Рустиком для меня. У меня много друзей и с невысоким социальным статусом: водители, крановщики, футболисты, с которыми я играл и играю. Ну и что с того? Всех люблю, всех уважаю, с каждым из них своя история.

Г.Б.: А вы обсуждаете политику с тем же Мауленчиком?

Е.Т.: У нас очень разные взгляды на политику, поэтому про политику не говорим. Они все выросли, стали большими мальчиками, занимают какие-то должности рядом с папой. Они это чувствуют и понимают.

Г.Б.: Вы говорите – разные политические взгляды, а какие у вас взгляды?

Е.Т.: Я не хочу говорить о политике. Умные люди и так все понимают, а дуракам бесполезно что-либо объяснять.

И потом, мне кажется, я уже много чего наговорил в своей жизни. И о стране, и о месте, в котором мы все находимся, где темно и чем-то пахнет. Я даже когда-то эмигрировал из этой страны с обидой на все это болото.

Г.Б.: Да, я читала про вашу эмиграцию, про мормонов, для которых вы снимали ролики. Но до конца не поняла причину вашей обиды.

Е.Т.: Я эмигрировал, когда Мурат Ауэзов баллотировался в депутаты Верховного совета. Я был в группе тех, кто его поддерживал, и я помню то обсуждение в стенах Союза писателей, когда его обозвали вслух последними словами... Я уходил от всего казахского, это были 90-е годы. Я уезжал от этой безысходности и провинциализма.

Г.Б.: 90-е годы? Самое начало, романтическое время ожиданий, перемен, несмотря на бедность. Как вы так быстро успели разочароваться? Другое дело – сейчас, когда страна разменяла четвертый десяток, а воз и ныне там.

Е.Т.: Да, романтики хватало, по киностудии бегали дикие собаки, рос бурьян. «Кина» не было, была еще жива литература, и мы занимались художественным переводом. Была такая могучая кучка – Орынбай Жанайдаров, Кайрат Бакбергенов, Бахытжан Канапьянов, Бахыт Каирбеков, Саша Шмидт, Кихтенко… Мы занимались переводами Магжана, Беимбета, Ильяса, Мыржакыпа, Ахмета… Труды алашордынцев. Я переводил Шакарима, философский трактат «Уш анык» – «Три истины». Это же была целина. Мы находили рукописи где-то в европейских, нью-йоркских библиотеках. Так что вы ошибаетесь, тогда как раз глаза и раскрывались. Я именно тогда открыл: то, о чем говорил Абай, не теряет актуальности, а возможно, даже приобретает дополнительный смысл. Тогда я по-юношески думал, что это просто несчастный народ. Он – неисправим. Сейчас я так не думаю.

Ермек Турсунов: «Я не официант и никого не обслуживаю!»

Г.Б.: Алашордынцев сегодня, наоборот, любят использовать националисты, они считают себя их духовными наследниками.

Е.Т.: Наследники Алаша? О чем вы? Это же были аристократы духа. Жертвенные личности. Это, как правило, петербургское или московское образование, знание нескольких языков. Энциклопедически подкованные люди. Личности, опередившие свою эпоху. Люди поступка. Много ли среди нынешних площадных крикунов людей поступка? Болтуны и горлопаны. Они спекулируют на своих дешевых идейках и прикрываются именами великих. Они им в подметки не годятся, какие еще наследники?!

Вот что действительно прискорбно, есть внутри моего народа совершенно противоположные ядра, и ядро серости всегда побеждает. С этим трудно бороться, я в этом убедился, работая в Союзе писателей Казахстана. В то время это же действительно была интеллектуальная элита страны, я там со многими был близок, общался – от Олжаса до Шаханова. Там бурлила мысль, рождались идеи, но все вопреки, а не благодаря, причем силы, условно говоря, зла всегда побеждали, потому что они были большинством. Ржавчина непобедима.

Г.Б.: Кто был силой зла?

Е.Т.: Ну, были там воинствующие, которых сегодня называют национал-патриотами. Которые цепляются за обветшалые знамена, разговаривают лозунгами, призывают казнить и наказать. Я-то еще молодой был, и многие вопросы для меня были непонятными. Я не мог понять, почему нас так мало, а мы грыземся. А оказывается, грызня – это наше нормальное состояние.

Г.Б.: Ну, полемика... Хорошо, когда она есть.

Е.Т.: Да в том-то и дело, что полемики не было никогда. Была травля, и когда она коснулась лично меня, я сказал: ребята, я могу драться за того, за этого, а за себя не хочу. Взял билет в один конец и свалил.

Г.Б.: Зачем тогда вы вернулись? Ведь ничего не изменилось, если не стало хуже?

Е.Т.: Знаете, когда начинает устраиваться бытовая жизнь (а это произошло не сразу), когда начал снимать, появились контракты, то начинаешь скучать. Если бы я был городской, а я же аульный, я стал скучать.

Г.Б.: Может быть, все дело в самореализации, а не в том, аульный вы или городской? Снимать ролики для мормонов не совсем то же, что снимать фильмы «Келин» и «Шал». Последнее вы можете сделать только на родине, даже если она уродина.

Е.Т.: Нет, вопрос реализации так остро не стоял, сколько себя помню, никогда не видел себя на постерах, на красной дорожке, и сейчас не вижу. Ну не кумарит меня все это, мне интересно то, что реально интересно. Америка – это было интересно.

Ермек Турсунов: «Я не официант и никого не обслуживаю!»

Г.Б.: Америка сильно повлияла на вас?

Е.Т.: Ну как повлияла, я по природе своей распиздяй – наверное, стал еще большим распиздяем. Полная свобода мышления, поведения, не знаю… Это новый жизненный опыт. А потом позвонил Алтынбек (Сарсенбаев), сказал: давай приезжай, давай что-то менять. Он стал министром информации – тоже к вопросу о влиятельных друзьях – он ведь был очень влиятельным в то время. Уговаривал меня, уговаривал, в итоге уболтал, и я вернулся. Он назначил меня гендиректором государственного телевидения.

Г.Б.: А потом между вами пробежала черная кошка?

Е.Т.: Да там не кошка, там толпа котов, мышей и крыс... Но это очень личные вещи, и человека уже нет в живых, я хочу вспоминать только хорошее. Мы были очень близки, учились в Москве, было время. Я был свидетелем на его свадьбе, и когда не хватило денег расплатиться за стол, я отдал свои часы. А что произошло потом, это опять же человек и власть, искушение. Он уже был человеком системы, ее представителем. А я, может быть, путал понятия дружбы и системы, я и сейчас не делю, что вот до шести – служба, а после – мы друзья. Не хочу я это вспоминать.

Г.Б.: Это, наверное, нормально, когда между людьми, между мужчинами возникают разногласия. Люди ссорятся, расходятся.

Е.Т.: Нет, ссора – это когда «ты дурак» – «а ты сам дурак!». А тут уже выбор, это принципиальные вещи. Это как с Рустиком – пошел? А, ну иди, счастливо. Понимаете, когда любишь по-настоящему, перелюбливать тяжело. Это как первая любовь, которая закончилась в борделе. Кожу с мясом приходится отдирать. Больно.

Ермек Турсунов: «Я не официант и никого не обслуживаю!»

Г.Б.: Вам очень везет на людей, такие великие люди прошли сквозь вашу судьбу. И все у вас так драматично – вы дружите, расстаетесь…

Е.Т.: Ну получается… Вот с Олжасом Омаровичем (Сулейменовым. – Прим. ред.) тоже много чего. Это же фигура! Но он не изменяет себе, какой есть, такой есть – артист, Шаляпин. Я его все равно люблю, кем бы он ни был. Я хорошо его знаю, не могу сказать, что мы друзья, ему ведь сколько уже – 77? У меня такое ощущение – и я ему всегда это говорил – такое ощущение, что присутствую на юбилее, где он говорит тост, и этот тост никак не закончится. Он даже анекдот с пафосом рассказывает. Прикольный. Зато у него все по-честному. И вот он как раз из тех, о ком вы говорили – уж ему Бог дал по полной, у нас такого второго поэта уже не будет. Никогда. Большого калибра человек.

Г.Б.: Ну уж никогда?

Е.Т.: Успокойтесь, Гульнара, не будет. Бог его поцеловал и отпустил, Бог же каждого второго не целует. Он на этом сильно экономит, как я заметил, особенно в последнее время. Мне кажется, Бог уже мало кого целует, так, в основном пинка под зад дает.

Вот кого действительно любила власть во все времена, так это Олжаса. Это наносной флер, будто он под молотками ходил. Он всегда был любимчиком властей. Если бы не Кунаев, его бы схавали давно. А Олжеке всегда был в шоколаде, а нацпаты того времени его ненавидели – в общем, все, что нужно для творческого человека.

Г.Б.: У вас тоже нелюбви народной для творчества достаточно. Вас часто манкуртом называют. Не обидно?

Е.Т.: Да они балбесы. Я же мамбет, а они меня обзывают манкуртом. Я же неисправимо аульный, и никуда из меня этот аул не выветрится.

Г.Б.: Да и фильмы снимаете на казахском. Правда, книги пишете на русском. На каком языке вам органичнее работать?

Е.Т.: Органичнее на русском, но когда я жил в Штатах, сны видел только на казахском! Удивительное природное явление, как будто ролик включался. А что фильмы на казахском снимаю, ну я вот когда в аул приезжаю со всеми же на казахском разговариваю, в город возвращаюсь – опять на русском. Какие-то вещи по-русски не скажешь, если герои казахские, аульный юмор не переведешь, понятийный контекст аульный. Шайтанбек – это не переводится ни на какой язык. А если буду снимать про городских, тогда нужен будет городской язык. В селе, например, не поймут слово «лузер», это же городской стеб.

Ермек Турсунов: «Я не официант и никого не обслуживаю!»

Г.Б.: Кстати, про книги, я как-то видела вашу книгу «Мамлюк» в каком-то невообразимо роскошном, чуть ли не с золотым тиснением, переплете. Она была абсурдно дорогой из-за этой позолоты, и, конечно же, я ее не купила. Вот опять извините мне мои слова, но вы часто критикуете казакпайство – вы именно так это называете…

Е.Т.: Да, именно так и говорю – это казакпайство, а не казахскость.

Г.Б.: Но разве вот эта книга в золотом дорогущем переплете не есть казакпайство? Мысль о том, что обложка так важна и может быть даже важнее содержания – по-моему, это оно самое казакпайство и есть. Получается, мы все плоть от плоти своего народа? Все – мамбеты?

Е.Т.: Наверное… Но, в конце концов, я ничего с этого не имею, все права на книгу принадлежат компании «Элитстрой», там работают мои друзья. Они сами однажды предложили: «Ерема, арабы же издали – а это действительно арабы начали, причем переиздали два раза – почему арабы издают, а мы нет?». Я говорю: ну нате, издавайте… И они как издали!

Г.Б.: Да уж, если казахи издают, то так издают…

Е.Т.: Ну один раз в жизни мне повезло. Ну может же мне хоть раз повезти? Все остальные мои книжки в мягком переплете, ну пусть хоть одна будет в твердом? Чтобы я хлопнул эту муху этой книгой и размазал ее вдребезги, б…ь.

Поделись
Гульнара Бажкенова
Гульнара Бажкенова
КОММЕНТАРИИ ()
Осталось символов: 1000